Спецпереселенцы — первостроители Магнитогорска?

 Второго сентября в администрации города Магнитогорска прошла пресс-конференция, на которой была представлена книга кандидата философских наук Салавата Харисовича Ахметзянова «Спецпереселенцы — перво-строители Магнитогорска».

Книга позиционируется как наиболее полное на данный момент исследование, посвященное реальным строителям Магнитогорска. Иными словами, на уровне городской администрации признали, что Магнитку построили спецпереселенцы. А такое заявление, при условии, что оно подкрепляется фактами, является, как минимум, сенсацией, в одночасье перечеркивающей принятое до сих пор представление о строительстве гиганта черной металлургии.

Однако не будем забегать вперед с выводами и обратимся к самой книге, в описании которой говорится, что «кроме широко известных героев, чьими именами названы улицы города, были и неизвестные. Прежде всего речь идет о спецпереселенцах, десятки тысяч которых после раскулачивания были сосланы на стройку металлургического комбината. Данная книга создана, чтобы восполнить некий пробел нашей исторической памяти».

Громкие слова о «реальных строителях Магнитогорска» оставим на совести администрации. Из приведенного выше отрывка следует, что книга призвана ликвидировать белые пятна, связанные с историей трудового подвига. И подобное начинание заслуживает лишь уважения — ведь по-настоящему грамотных и не идеологизированных работ, связанных со спецпереселенцами, крайне мало. Основная же их масса носит антисоветский характер, подменяющий благородную цель восстановления исторической правды, изобличением сталинского режима.

К большому сожалению, этот бич современной историографии не миновал и данного труда, буквально на второй странице которого доктор исторических наук Владимир Викторович Филатов (один из рецензентов книги) дает весьма своеобразное определение кулачества — «те, кто своим трудом добивались большего
достатка для своей семьи. Именно эти люди оказались в числе раскулаченных, именно их вычеркнули из списков полноправных граждан и направили на спецпоселения: кого на новостройки, кого на лесоповал».

Владимир Викторович лукавит. «Кулаком», или «мироедом», согласно толковому словарю Ожегова, назывался человек, живущий чужим трудом, т.е. эксплуататор. В свое время Петр Аркадьевич Столыпин, чьи реформы должны были создать того самого «крепкого хозяйственника», очень сокрушался и говорил, что вместо этого «более сильный крестьянин превращается обыкновенно в кулака, эксплуататора своих однообщественников, по образному выражению — мироеда».

Термин «кулак» не был изобретением большевиков, желавших загубить самых трудолюбивых крестьян. Он был рожден в крестьянской среде, жившей общиной (т.е. миром), и справедливость этого термина была подтверждена знаменитым царским реформатором.

Тем не менее, господин Филатов — лишь один из рецензентов данной книги, и, быть может, его личные заблуждения в прологе являются досадным недоразумением и не совпадают с мнением автора. На первый взгляд кажется, что так и есть, ведь не зря Салават Харисович отмечает две крайности в истории Магнитогорска: «С одной стороны она, что называется, «кошмарится», т. е. рисуется в абсолютно черных тонах. Другая крайность — история города с «позолотой», наполненная безупречно легендарным трудовым героизмом». Однако самому автору не удается пройти между Сциллой и Харибдой, и «кошмарить» он начинает уже со следующего абзаца.

«Для этого (создания грандиозных промышленных объектов — Д. П.) пришлось бы воссоздать сталинскую систему карательных органов и не считаться с людскими потерями, человеческим горем и страданиями. Но вот только народа в нашей стране осталось маловато для столь “великих свершений”». Легким движением руки трудовой подвиг советского народа (неоспоримость этого подвига подчеркивалась в самом начале книги) был поставлен в кавычки и списан на страх перед «карателями» уже на одиннадцатой (!) странице.

Обозначив свое отношение к великим стройкам 30-х годов, Салават Харисович пишет о работе, проведенной с архивными документами и «книгами памяти» с целью уточнения количества спецпереселенцев. А это по-настоящему важная работа. И если бы именно она стала центральной темой книги, то ей не было бы цены. К сожалению, вместо этого автор, парой страниц ранее рассуждавший об объективности, проводит с читателем очередной сомнительный «исторический ликбез».

«Теперь (после постановления политбюро ЦК ВКП(б) от 30.01.1930 — Д. П.) кулаки подразделялись на три категории: первые — контрреволюционный актив, который подлежал заключению в концлагеря и по необходимости — уничтожению по решению “троек”». Стоит ли говорить, что о «тройках», которые появятся лишь в 1937 году (и просуществуют до 1938 года), в документе от 1930 года нет ни слова. Существует постановление «Об антисоветских элементах» от июля 1937 года, но о нем в тексте не упоминается.

Что касается пресловутых «концлагерей», то перед тем, как перекладывать нацистские зверства на Советский Союз и посыпать голову пеплом, следует разобраться, а были ли в действительности исправительно-трудовые лагеря концентрационными? В концентрационных лагерях не отбывают наказания за нарушение действующего законодательства, оттуда невозможно выйти по истечении определенного срока, туда вообще не попадают по решению суда.

Из следующего абзаца мы узнаем, что «советской властью применялись репрессии, не имевшие ранее исторических аналогов», «это была административная (внесудебная) ссылка». Почему высылка людей по решению суда является репрессией («внесудебной ссылкой»), не имевшей исторических аналогов, не ясно.
Невольно вспоминаются огораживания в Англии, длившиеся четыре века и носившие такой размах, что, ей богу, начинаешь сомневаться в искренности господина Ахметзянова, который просто не может не знать об этом историческом факте.

Закончив с «ликбезом», автор переходит к одному из главных вопросов книги — численности спецпереселенцев Магнитогорска. Однако сухую выжимку предваряет небольшое лирическое вступление: «…прибывали раскулаченные крестьяне в так называемых «телячьих» вагонах товарных эшелонов, предназначенных для перевозки скота». Возникает вопрос, а в каких вагонах прибывали другие первостроители Магнитогорска, в купе или СВ? И почему, когда пишут об этих самых вагонах, никогда не упоминают о том, что в точно таких же вагонах бойцы и командиры Красной Армии двигались на фронты Великой Отечественной войны? Они тоже были скотом или, быть может, были другие причины?

Переходя к цифрам, автор сообщает, что по его подсчетам «более 60 % насильно привезенных были из Татарстана». Запомним и перейдем к вопросу общей численности спецпереселенцев. Салават Харисович закономерно обращается к докладной записке Бермана от 5 октября 1931 года, цифра в 42 462 спецпереселенца (из них занятых в работе — 14 185), подтверждается документально. На основании этого делается вывод о том, что к осени 1931 года спецпереселенцы составляли ~ 1/4 от общего числа первостроителей (судя по всему речь идет о спецпереселенцах, занятых в работе).

Автор справедливо сетует на неполноту архивных документов, не позволяющих установить точное количество спецпереселенцев из Татарстана. И делает предположение, что их количество занижено примерно на 1/6 и составляет около 30 тысяч человек, т. е. более чем 2/3 от общего количества спецпереселенцев (те самые 60 %). Отмечается также, что по подсчетам, проведенным на основе «книг памяти», доля русских, прибывших из Татарстана ~ 48 %.

Хочется отметить, что пока речь идет о цифрах, автор ведет себя, как добросовестный и честный исследователь, не допускающий фальсификаций. Делающий предположения, пусть и весьма частые, но не выдающий их за истину в последней инстанции. Однако когда дело доходит до неких оценок и моральных аспектов, беспристрастность улетучивается. Так, когда речь заходит об этапировании (в частности — перевозке в эшелонах) спецпереселенцев, на свет всплывает пересказ из насквозь лживой «Черной книги коммунизма», авторы которой, к слову, записали павших в Великой Отечественной войне в жертвы коммунистического режима. Таинственные нормы ОГПУ с эшелонами, состоявшими из «44 вагонов для скота и 8 для вещей», приводимые Ахметзяновым в книге, пришли именно оттуда.

В оригинальном документе, конечно же, все было несколько иначе:
«Перевозка производится целыми эшелонами в составе 44 теплушек, оборудованных досками для спанья, фонарным освещением, ведрами для кипятка и носки горячей пищи и печами с соответствующим отпуском топлива ежесуточно. В каждый эшелон включается 8 товарных вагонов для домашнего скарба. Перевозимые размещаются по теплушкам семьями в количестве 40 чел. на каждую теплушку. (Принимая во внимание, что норма людей на теплушку (взрослых) определяется в 35 чел., даваемая норма для перевозки кулацких семейств не является жесткой). Помимо того продовольствия, которое везется с собой перевозимыми , они будут снабжаться в пути горячей пищей раз в сутки и не менее чем один раз в два дня».

Когда сухих цифр и выдержек из «Черной книги коммунизма» становится недостаточно, автор обращается к воспоминаниям очевидцев. Особенно интересно это выглядит на фоне заявления, сделанного в начале книги: «индивидуальная память, восстанавливая давние события сквозь призму ушедших десятилетий, зачастую дает определенные искажения». В частности, ссылаясь на свидетельства Мадхии Калимуллиной, нам сообщают, что та, будучи семилетней девочкой, была выслана с семьей в 1931 году. И все бы ничего, вот только родилась она, судя по информации из соседнего (по книге) предложения, в 1921 году.

Она же рассказывает, как в вагоне, в котором она ехала, будучи 7 или 10 летним ребенком, две девушки умерли от разрыва мочевого пузыря, т. к. стеснялись сходить по нужде прилюдно. Несмотря на то, что мочевой пузырь, лопающийся без внешнего воздействия, есть явление весьма и весьма спорное, утверждение принимается на веру и находит свое место в книге.

Закончив с подсчетом численности спецпереселенцев и с условиями их прибытия на строительство Магнитогорска, автор переходит к разбору особенностей первых месяцев жизни спецпереселенцев.

И здесь, прежде всего, стоит сказать о цифре детской смертности, которую приводит автор. Согласно отчету горздравотдела города Магнитогорска, за период с мая по декабрь 1931 года было зафиксировано 875 случаев смерти среди младенцев. Эти данные косвенно подтверждаются в уже упоминавшийся докладной
записке Бермана, согласно которой за три месяца в Центральном поселке (самом крупном из четырех) умер 591 ребенок в возрасте до трех лет.

Из докладной записки о положении спецпереселенцев от 5 октября 1931 года:
«Причина такой огромной смертности детей лежит в невероятной скученности, отсутствии бань, прачечных, достаточного количества воды. Детских ясель и садов не организовано. Детское питание до последнего времени было крайне скудным. Самое тяжелое впечатление остается после посещения поселков от исключительно тяжелого состояния, в котором находятся дети, и в этом вопросе нужны немедленно самые экстренные и решительные меры. В последние дни введена выдача детям молока. С начала сентября выдается, в ограниченных размерах, до 500 чел. диетическое питание».

Не понятно, почему этот важнейший момент не был рассмотрен подробно, ведь это именно то, что важно знать. Людям нужна именно такая, пусть и горькая, но правда. Однако Салават Харисович акцентирует внимание лишь на проблеме холода. А вместо подобного анализа причин аномальной смертности и мер, за ней последовавших, автор решает разобрать стихотворение Бориса Ручьева — «Песня о брезентовой палатке».

На основании того, что в восьми строфах стихотворения говорится о низких температурах, в которых приходилось работать первостроителям, делается вывод о том, что главным его посылом являлось не воспевание трудового подвига, а пафос выживания любой ценой. Завершается «анализ» тем, что стихотворение объявляется еще и «пророческим» — по причине того, что Борис Ручьев был арестован в 1937 году и отбывал наказание на Крайнем Севере. Так читателя в очередной раз подводят к тому, что никакого трудового подвига не было, а был лишь холод и «тоталитарный произвол» системы, не щадившей даже вчерашних героев.

К сожалению, в рамках одной газетной статьи осуществить полный разбор книги не представляется возможным. А многие вопросы, связанные со спецпереселенцами, остались неохваченными.
Однако лейтмотив произведения выделить можно. Нас в очередной раз знакомят с «вопиющими фактами из тоталитарного прошлого». Значительную часть повествования занимают бытовые проблемы и социальная неустроенность, холодные землянки и телячьи вагоны, подкрепленные воспоминаниями очевидцев и выгодными интерпретациями исторических фактов.

Рядовой читатель, отчужденный от собственной истории и культуры, не способен адекватно роанализировать прочитанное и потому полностью доверяется мнению и оценкам автора. Единственное, что он может с уверенностью оценить — это быт, и не случайно его описанию уделяется такое внимание. Ведь он, будучи оторванным от исторического контекста, действительно пугает современного обывателя.

Все это вкупе с добросовестной работой по подсчету численности спецпереселенцев сплетается в книге, где вместо восстановления исторической правды на первый план выводится «разоблачение» ненавистной автору сталинской системы.

Полный цикл статей, посвященный разбору книги:

Спецпереселенцы — первостроители Магнитогорска? Часть седьмая

Спецпереселенцы — первостроители Магнитогорска? Часть шестая

Спецпереселенцы — первостроители Магнитогорска? Часть пятая

Спецпереселенцы — первостроители Магнитогорска? Часть четвертая

Спецпереселенцы — первостроители Магнитогорска? Часть третья

Спецпереселенцы — первостроители Магнитогорска? Часть вторая

Спецпереселенцы — первостроители Магнитогорска?

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Яндекс
Вы можете оставить комментарий, или ссылку на свою страницу.

Оставить комментарий