Спецпереселенцы — первостроители Магнитогорска? Часть шестая

!intro.jpg

Продолжаем чтение книги «Спецпереселенцы — первостроители Магнитогорска». На очереди четвёртая глава, посвящённая основным факторам изменения численности спецпереселенцев.

Глава начинается с перечисления причин изменения численности жителей спецпосёлков в списках НКВД, за период с 1931 по 1936 гг. Всего выделяется одиннадцать причин:

— Высокая смертность:
— Массовые побеги;
— Осуждены;
— Отправлены в детские дома;
— Отправлены с разрешения ОГПУ на иждивение/Родину;
— Отправлены в другие края, на Север;
— Выход замуж;
— Перевод в другой спецпосёлок;
— Восстановление в правах;
— Рождение детей;
— Прибытие новых спецпереселенцев.

После чего приводится информация о численности спецпереселенцев на январь 1932 года —  484 679 человек, и на декабрь 1933 года — 312 667 человек. На основе чего делается вывод, что столь сильные изменения связаны с высокой смертностью и массовыми побегами.

Обратимся к документам. В январе 1932 года на Урале находилось 484 380 спецпереселенцев. За год 97 005 человек бежало из спецпосёлков, 32 645 человек умерло, по иным причинам убыло 24 724 человека. С учётом рождаемости и прибытии новых спецпереселенцев, их численность на 1 января 1933 года составила 365 539 человек. За год 55 983 человека бежало из спецпосёлков, 51 010 человек умерло, по иным причинам убыло 20 010 человек. С учётом рождаемости и прибытия новых спецпереселенцев, их численность на 1 января 1934 года составила 300 313 человек.

Цифры «бьются». Основной причиной уменьшения численности спецпереселенцев, действительно, в первую очередь являлись побеги, во вторую — смертность. Однако, списывать на эти причины всё уменьшение численности спецпереселенцев, как это делается в книге, неверно, т.к. на «иные причины убытия» приходится значительное количество, за рассматриваемый период составившее более 44 000 человек, которых Салават Харисович записал в умерших и бежавших.

Смотря на цифры «иных причин убытия» невольно вспоминаешь рассуждения о «советских концлагерях», и в очередной раз пытаешься представить подобное в настоящих концлагерях Германии. Размышлений добавляет и автор, подробно описывающий систему наказаний, грозивших спецпереселенцам за побег: «На добровольно возвратившихся беглецов дел не заводили, ограничиваясь внушением, выговором, штрафом(!!!) или арестом до 30 суток. За одиночные побеги на первый раз ограничивались арестом до 30 суток». На всякий случай напомню, что сегодня за одиночный побег из мест не столь отдалённых, «дают» до четырёх лет.

Далее Салават Харисович раскрывает тему побегов: «Изредка в одиночку бежали даже матери семейств, бросая детей и мужа. Но чаще бежали главы семейств. Убегали и старики. Очень часто сбегали всей семьёй — муж, жена и с ними двое — трое детей». К сожалению, количественно оценить эти побеги не представляется возможным, равно как и установить взаимосвязь с «жаждой жизни», которую мы разбирали ранее. «Массовость побегов отражала крайне истощённое психическое и физическое состояние людей, предельное напряжение их душ, балансировавших на грани безумия». Склонен полагать, что дело обстояло несколько иначе. Судя по количеству бежавших, побег был делом не сложным, к тому же, в случае неудачи никакой страшной кары не следовало.

Продолжая тему побегов, автор приводит интересные цифры. Если в 1933 году количество сбежавших по Магнитогорскому району составляло 6 364 человека, то в 1934 — 902, при чём 173 из них добровольно вернулись в спецпоселения. «Наступило некоторое улучшение. Нестерпимый ужас «в квадрате» превратился просто в ужас», так автор комментирует произошедшее. Однако причина столь кардинальных перемен мне видится, в первую очередь, в кардинальном улучшении быта спецпереселенцев и преодолении последнего крупного голода 1933 года, ставшего испытанием для всего Советского Союза.

В качестве промежуточного итога главы приводится цифра, полученная на основе анализа уже упоминавшихся списков жителей трёх спецпосёлков с 1931 по 1936 гг. Согласно им количество умерших за указанный период составляет 7 124 человека. К сожалению, вопросы возраста и причин смерти людей, не раскрываются.

Для подкрепления доводов приводятся воспоминаний очевидцев, в очередной раз напомню, что в самом начале книги нам указывалось на то, что: «индивидуальная память, восстанавливая давние события сквозь призму ушедших десятилетий, зачастую даёт определённые искажения». Тем не менее, приводятся они безо всяких оговорок —  «Смертность на спецпосёлках была такая, что хоронили в огромных траншеях, и никто не может сказать — кто и где покоится…» (Евгений Осинцев)

Но самое интересно начинается далее, когда автор приводит воспоминания Минахмета Ахметзянова, сетующего на то, что: «Люди вынуждены были спать прямо в одежде на деревянных нарах, в лучшем случае на соломенных матрасах, без какого-либо постельного белья». Разгадка столь странного отношения к быту, в условиях стройки гигантского предприятия, кроется уже на следующей странице, где автор приводит справку о раскулачивании семьи Ахметзяновых.

Согласно описи имущества семья, состоявшая из двух жен (муж был выслан ранее) и восьми детей (старшей дочери было 16 лет), владела: мельницей, сепаратором, молотилкой, 2 лошадьми, 3 коровами и 15 овцами. Напомню, что согласно постановлению Совета Народных Комиссаров СССР от 21 мая 1929 года, наличие в собственности мельницы, маслобойки, крупорушки, просорушки, волночесалки, шерстобитки, терочного заведения, картофельной, плодовой или овощной сушилки или других промышленных предприятий, применение механического двигателя, а также если в хозяйстве имелись водяная или ветряная мельница с двумя и более поставами, считались признаками кулацкого хозяйства. Проще говоря, если человек располагал вышеперечисленным, то он с большой долей вероятности, использовал наёмный труд.

Однако Салават Харисович пишет: «Раскулаченная семья Ахметзяновых состояла из 10 человек, и до конфискации средств им хватало только на то, чтобы минимально прокормиться и одеть всех её членов. О каком кулацком богатстве вообще шла речь…» Можно представить, что было с другими крестьянскими семьями, если описанного имущества, по мнению автора, хватало лишь на то, чтобы худо-бедно сводить концы с концами. А ведь иметь мельницу и двадцать голов скотины повезло далеко не всем.
В 1930 году во всём СССР насчитывалось ~25 миллионов коров, а овец и коз ~89 миллионов, при общей численности населения около 160 миллионов человек.

Закончив с описанием быта спецпереселенцев, автор делает оговорку о том, что условия жизни и высокая смертность не были следствием целенаправленного геноцида. А Советская власть улучшала качество жизни спецпереселенцев, строила ясли, детские сады и школы, боролась с эпидемиями и улучшала медицинское обслуживание, благодаря чему к 1934 году смертность заметно снизилась. Однако объяснение он находит не в гуманистических соображениях, а в необходимости сохранять рабочую силу. Интересно, почему педантичные немцы не взяли этот необычный приём на вооружение и драмкружки для массово вывозимых остарбайтеров не организовывали?

Далее начинается разбор тех самых «иных причин убытия», о которых мы говорили в начале. Первым пунктом значится «отправка на иждивение», предполагавшая возвращение иждивенцев, оставшихся без кормильца, на прежнее место жительства. Однако большая часть уехавших впоследствии самостоятельно вернулась в нестерпимый ужас спецпоселения, потому что там, цитирую: «с годами возникало всё больше возможностей для выживания, чем в родных местах»! Получается, что спецпоселенцы жили лучше, нежели простые советские граждане?

После столь сенсационных заявлений, информация о том, что девушки-спецпереселенки на вполне законных основания выходили замуж, уже не кажется удивительной. Тем не менее, отметим этот факт и двинемся дальше.

На основании вышедшего в 1931 году постановления Президиума ЦИК «О порядке восстановления в гражданских правах высланных кулаков» (люди восстанавливались в правах по истечении пяти лет со дня выселения), в 1936 году начинается восстановление в правах спецпереселенцев-стахановцев. Восстановленные в правах не только не подвергались каким-либо ограничениям, напротив, согласно дополнению от 9 июня 1934 года — «Отделы по спецпереселенцам ПП ОГПУ обязывались в связи с этим широко развернуть работу среди восстановленных в правах, чтобы они добровольно остались жить и работать на тех предприятиях, на которых они работали до восстановления. С этой целью совместно с хозорганизациями должны быть применены ряд поощрительных мероприятий и льгот для остающихся жить в поселках, как-то: предоставление лучших жилищ, лучших условий работы, выдвижение на различные поселковые должности и т.д.«

Однако, после восстановления в правах спецпереселенцы были вольны выбирать место проживания, и часть из них, абсолютно закономерно, вернулась на малую Родину. И двигала ими, по мнению автора, не только тоска, но и меркантильные основания. «Спецпереселенцы, согласно целому ряду воспоминаний, возвращаясь в свои сёла после долгих лет отсутствия, надеялись обнаружить там припрятанное, как правило, закопанное на огородах при раскулачивании добро». Это откровение я оставлю без комментариев, потому как плохо представляю себе масштабы «добра», если даже мельница таковым не считалась.

Тем не менее приехавших, зачастую, ждало разочарование. «Добро» было закономерно выкопано, а «мечта о Родине стала угасшей сказкой. Оказалось, что здесь мы жили много лучше, двигались вперёд и имели перспективу развития. Начало было жестоким, но вот теперь всё образовалось, а там — полная яма…» (Хуснутдинова Р.)

Продолжение следует…

http://vis0tnik.livejournal.com/524736.html

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Яндекс
Вы можете оставить комментарий, или ссылку на свою страницу.

Оставить комментарий